︎
Выход из колонии. Прощай, империя



Леся Прокопенко



— Молчать! — крикнула Королева, багровея.
— И не думаю, — отвечала Алиса.
— Рубите ей голову! — крикнула Королева во весь голос.
Никто не двинулся с места.
— Кому вы страшны? — сказала Алиса. (Она уже выросла до своего обычного роста). — Вы ведь всего-навсего колода карт! Тут все карты поднялись в воздух и полетели Алисе в лицо. Она вскрикнула — полуиспуганно, полугневно, — принялась от них отбиваться… и обнаружила, что лежит на берегу, головой у сестры на коленях, а та тихо смахивает у нее с лица сухиелистья, упавшие с дерева




I

Повествование от первого лица вызывает у меня смешанные чувства, и всё же этот текст непременно требует локации рассказчицы. Конечно, весьма полезно было бы обращаться к такому типу повествования как можно реже: для того, чтобы говорить «я», требуются серьёзные этические подоплёки, это должно сопровождаться полным осознанием фрагментированности «я», что бы за ним ни стояло. Но как только мне предложили затронуть мотивы колониализма и деколонизации, тут же стало ясно, что придётся описать местонахождение «я», и поэтому придётся написать именно то, что я сейчас пишу. Текст, писать который я не чувствую необходимости, а потому наконец могу написать. Возьмём английское «I» — это всего лишь отрезок «⟷». И я использую его, чтобы показать, как он будет сокращаться, пока не превратится в точку, в сингулярность.

(Де)колонизация несомненно имеет общий корень с колоннами — с Кристобалем Колоном1 — и с колоноскопией.

«I» — триумфальная колонна — может быть знаком имперского величия, как Помпеева колонна в Александрии. И она же может быть символом победы над захватчиком — как Змеиная колонна в центре ипподрома Константинополя, которую греки воздвигли, чтобы отпраздновать победу над Персидской империей, задолго до того как Византий, греческая колония, стал Константинополем, столицей Римской империи, а затем Византийской, Латинской и Османской империй, и задолго до того как Константинополь стал Стамбулом, столицей Турецкой республики. 

Но есть и другие типы триумфальных колонн. «I» барочной Иммакулаты в словацком городе Кошице увековечивает благодарность Деве Марии за прекращение эпидемии чумы, бушевавшей в 1709–1710 годах. В форме Иммакулаты можно различить кириллическую «Я»: нимб Марии, стоящей на золотом шаре, и поднимающаяся от стереобата волна, на которой стоит Святой Иосиф, Святой Себастьян или же Ласло I Святой, в зависимости от того, с какой стороны вы наблюдаете. Сама колонна покрыта складками мягких облаков, из которых выглядывают ангелы.




В центре же Киева, города, в котором мне довелось родиться, находится постмодернистская колонна, увенчанная женской фигурой, представляющей славянское мифическое существо Берегиню и символизирующей независимость Украины.

Кстати, латиницей я предпочитаю писать ‘Kiev’, а не ‘Kyiv’. А самое раннее дошедшее до нас упоминание названия этого города содержится в послании, написанном около 930 г. н. э.  — на иврите — членами хазарской иудейской общины, в котором они просят иудеев из других городов жертвовать деньги для выкупа попавшего в беду человека. Так вот, в этом письме, в котором, к тому же, сохранился единственный известный пример хазарского языка — написанное тюркскими рунами слово okhqurüm, «прочтено», — в этом документе, который представляет собой старейший письменный документ Киевской Руси, название города пишется вот так: קייב — Qiyyōb. Некоторые исследователи, в частности Омельян Прицак и Георгий Вернадский, предполагают, что это топоним хазарского, а не славянского происхождения. Мультиэтнический народ хазары довольно долго жил здесь и до, и после того, как город в 882 г. н. э. захватил Олег, варяжский конунг — который ни больше ни меньше как создал государство Киевская Русь. Олега (на древнескандинавском — Helgi) уполномочил сделать это Рюрик (на древнескандинавском — Hrøríkʀ). Все события были описаны в документе начала XII века, написанном на старославянском языке — задолго до появления русского и украинского языков как отдельных явлений. В данном документе под названием «Повесть временных лет» столица именуется ‘Києвъ’. Трудно настаивать, будто такое написание колониально и было навязано Российской империей.

Итак, давайте договоримся, что — происходя из края, где письмо на иврите регистрировалось на хазарском во времена, когда языческие потомки скандинавских властителей вели внешнюю и внутреннюю политику, беря в жёны византийских царевен и устраивая принудительную христианизацию местных славянских племён, из края, который позже будут называть Ѹкраина, ‘окраина’, и разные части которого в разные века будут ассоциироваться с Великим княжеством Литовским, Королевством Польским, Речью Посполитой, Королевством Галиции и Лодомерии в пределах Габсбургской Монархии, или, позже, Австро-Венгерской империи, Русским царством и Российской империей, Союзом Советских Социалистических Республик, а также, столетиями, Золотой Ордой и Крымским ханством Османской империи — давайте договоримся, что в такой эклектичной динамике русским языком я пользуюсь не совсем потому, что меня колонизировала Россия. Нет-нет, Эдип, ты туда не ходи. Здесь я — Сфинкс, и я задаю вопросы. Глядите-ка, Сфинкс — это же «Я» на постаменте «I».




По преданию, Сфинкс убивает себя, после того как Эдип отвечает на её вопросы. И это её последняя загадка. Сфинкс показывает Эдипу: «Видишь, больше никаких ‘я’».

Я больше не говорю от чьего-либо имени. Хватит, с этим покончено. Я бывала на Майдане во время протестов, а после принимала участие в организации нескольких проектов, посвященных этим событиям и последовавшей ситуации. И я увидела слишком много жаждущих власти маленьких существ, которые говорят другим, любящим власть маленьким существам, чем гордиться и за чей счет. Чиновники, воинствующие леваки-мачисты, средней руки бизнесмены-патриоты, нацистские мальчишки — в этом они друг от друга неотличимы.

Я не представляю никакое национальное государство. Я не отождествляю себя ни с какими границами. Я представляю всё, ничего, себя, тело, никого, кого-то. Okhqurüm.   


Киевская школа


Стало быть, Киев.

В 2015 году я попала в большую передрягу. Я принимала участие в работе над очень амбициозным, мегаломанским предприятием. Его инициировали двое австрийских кураторов и довольно прославленная украинская левая организация — они пригласили меня в роли руководительницы проектов, в корпоративной терминологии это что-то вроде исполнительного директора.

Основатель организации, В., по сей день чтимый левый интеллектуал, был когда-то моим университетским преподавателем — я была единственной студенткой, которая могла обращаться к нему на «ты». После того, как я закончила бакалавриат, мы практически утратили контакт. Я пыталась развивать некую карьеру в искусстве, что и привело меня со временем к знакомству с этими австрийскими кураторами, а затем и к неожиданному сотрудничеству с моим старым другом В. — теперь уже, предположительно, на равных.

Он увлекался наркотиками, и я, перенеся определенные утраты и оправляясь от пост-майдановского марафона, недолго думая, приняла приглашение присоединиться. А потом совершила много других ошибочных действий.

«Тебе не стоит ни о чём беспокоиться», — говорил В.

За спинами коллег, он говорил мне о них самые неприятные вещи, о молодых девушках, выполнявших все наиболее муторные задания, о мужчинах, каждый из которых строил собственный сценарий власти — и я защищала их, людей, которые и в дальнейшем продолжили работать с В. над общими проектами. Когда эти сценарии лишали меня сил, В. говорил мне: «У тебя нет причин горевать, я твой друг». Уже очень скоро он стал демонстрировать мне, что такое газлайтинг, всё множество его типов и стилей.

Под конец проекта преисподняя разверзлась полностью. В. игнорировал любые вопросы, выворачивал все мои попытки коммуникации. На совещаниях, чтобы доказать мою неправоту или тупость, он доходил до того, что отрицал экологический кризис. Когда я окончательно осознала, что исполняю главную роль в вариации «Догвилля», было, как и в «Догвилле», уже слишком поздно. А из «Догвилля», как вы знаете, выход только один.


N


Конечно, следует принять во внимание, что кинематографический язык и темпоральность не имеют ничего общего с течением жизни. Весной 2016 года — после сильного нервного срыва и психического кризиса — я переселилась в уездный город N. в полутора часах езды от Киева. Он известен тем, что там учился в гимназии Гоголь и родилась Ольга Хохлова, танцовщица «Русского балета» Дягилева. Кроме того, оттуда происходит семья моей мамы. N. когда-то был важным инфраструктурным узлом, с довольно смешанным населением. Именно здесь я нахожусь, пиша этот текст. В Киев я езжу на обеды и прогулки, за границу — на резиденции и беседы. Друзья, которые больше всего помогли мне, когда это было необходимо, никогда не принадлежали к группам идейных борцов и никогда не заявляли о намерениях спасти мир.

Моё отчуждение приблизило меня к действительности — и к себе самой. Я перестала употреблять любые психоактивные вещества, включая алкоголь, никотин и кофеин, занялась (ну конечно же) йогой, в целом двигаясь всё дальше в направлении суровой гвинетпэлтроуфикации. Я проповедую заботу и заботу о себе в духе Одри Лорд — а как иначе оставаться на плаву. Третий год подряд я пытаюсь окончательно эмигрировать, но каждый раз, когда мне кажется, что всё должно сработать, что-то вынуждает меня сделать шаг назад и продолжить работу над собой — и наблюдать. Чем пристальнее я смотрю в себя, тем дальше я вижу вовне. Чем медленнее я действую, тем пунктуальнее становлюсь. Прощая себя, прощаю всех.

Чтобы освободиться, нужно отпустить. Неподвижность создает возможность движения. Каждое ограничение, включая мой паспорт и безденежье, всё шире открывает мне мир — стоит только рассмотреть в ограничениях урок. Душевное спокойствие — самая радикальная политика. Простые вещи могут научить большему, чем все когда-либо написанные антикапиталистические труды вместе взятые. Смотреть на стену цвета слоновой кости может стать самым деколонизирующим действием, в котором вам приходилось участвовать, более благотворным, чем любая из анархистских акций, которые вам приходилось посещать. Ярость как единичный аффект может, после своего осмысления, быть очищающей и преобразующей, но постоянная ненависть — это то, что, согласно Лейбницу, делает человека проклятым, тем, чья душа настолько узка, что не может вместить ничего, кроме ненависти к миру. Проклятые непрерывно страдают, и есть только один способ прекратить страдание: им необходимо прекратить выблёвывать мир, говорит Делёз2. Красиво, не правда ли?

Чем больше я принимала заброшенный город N., тем дальше отходила от украинской культурной сцены — и тем больше смирялась со своим украинским паспортом, со всеми своими восточноевропейскими особенностями и бедами, даже со своей любовью к русскому языку. Чем больше я смирялась со всем этим, тем меньшей это становилось проблемой, но тем дальше заходило моё разотождествление с государственными границами. Чем дальше заходило моё разотождествление с государственными границами, тем отчетливее я стала различать и принимать красоту каких-то характерно славянских вещей, находящихся в поле донациональной, но культурно выразительной эстетики — которую столь элегантно перерабатывали Наталья Гончарова или Игорь Стравинский. Я открыла или переоткрыла собственную любовь к украинскому барокко, русским монастырям, средневековым иконам, к полу-православным, полу-языческим праздничным обрядам. Вовсе не в ностальгической или какой-либо идентитарной манере — скорее, с общей любознательностью, которая проистекает от дефамилиризации, от остранения.

В реальности выход из Догвилля не случается за ночь. Так что мужская фигура власти для ситуативной коалиции, фигура, вручающая мне пистолет (как того требует сценарий фильма — вы ведь не находите это слишком, эм, «реакционным»?), была найдена только летом 2018 года — в семейном архиве маминой родословной. Была ли я, как Грейс, слишком наивной и самонадеянной? Мне попал в руки старый маленький блокнот, принадлежавший моему прадеду, который несколько десятков лет подряд возглавлял в городе N. Госбанк. Я его не знала — он умер ещё в семидесятых. Среди подсчётов и телефонных номеров в блокноте было написано следующее: «Человек[,] не строящий из себя святоши, не может совершить преступления».


Что напомнило мне


Частное — приобщается.
Искривленное — распрямляется.
Ущербное — исцеляется.
Разрушенное — обновляется.
Умаляемое — прибывает.
Умножаемое — обременяет.
Вот отчего постигший,
объемлющий сердцем Единое, —
идеал для всех в Поднебесной.
Не «своему» внемлет,
и оттого — просветлен.
Не по себе судит,
и оттого — проницателен.
Не собою гордится,
и оттого — славен.
Не «своим» дорожит,
и оттого — главенствует.
А поскольку ни с кем не соперничает, —
с ним во всей Поднебесной
соперничать нет способного.
То, что сказано древними:
«Частное — приобщается,» —
разве пустые слова?
Истинно: приобщаюсь,
но — возвращаясь к Общему.3



К вечному миру


По правде говоря, я действительно верю в человечество, как бы проблемно это сегодня ни звучало. В «людей», которые, по словам Карен Барад, «не являются ни чистой причиной, ни чистым следствием, но частью мира в его открытом становлении».4 Мы все находимся в непрерывном транзите, непрерывно трансформируемся. «Все мы — маленькие колонии, а колонизирует нас Эдип».5 Каждый колонизатор также колонизирован — модерными дихотомиями и предписанными психическими сценариями, претендующими на универсальность. Но, как предлагает Сянг Зайронг в своём тонком тексте «Transdualism. Toward a Materio-Discursive Embodiment», «актуализируя незападную, немодернистскую космологию как часть этического обязательства следовать эпистемическому разнообразию, деколониальный подход не подразумевает ниспровержение «западного» мышления» 6 — необходимо рассмотреть, как в процессе своей собственной эволюции континентальная философия постепенно сама себя деколонизирует, это вопрос снятия навязанных иерархий данной мысли и реапроприации её плодов.

«Гуляя по проторенным дорогам, она, наверное, смеётся, и смеётся над собой, ведь она осознаёт, что в любой момент может и должна отклониться от выбранного маршрута, избавиться от множества страхов, насладиться резкими поворотами и очередными окольными путями — чтобы обыграть себя в собственной игре, делая бессильным мир господина, мир рафинированных диссекций и классификаций».

Вам ведь известно, что Кант был против колониальной политики? В прямом смысле. Вот что он писал в трактате «К вечному миру», опубликованном в 1795 году:

«Если сравнить с этим негостеприимное поведение цивилизованных, преимущественно торговых, государств нашей части света, то несправедливость, проявляемая ими при посещении чужих стран и народов (что для них равносильно их завоеванию), окажется чудовищной. Когда открывалиАмерику, негритянские страны, [О]строва пряностей, мыс Доброй Надежды и т. д., то эти страны рассматривались как никому не принадлежащие: местные жители не ставились ни во что. В Ост Индию (Индостан) европейцы [пришли] под предлогом устройства лишь факторий войска, и вслед за этим начались угнетение туземцев, подстрекательство различных государств к широко распространявшимся войнам, голод, мятежи, вероломство – словом, весь длинный ряд бедствий, тяготеющих над родом человеческим. [...] Поэтому Китай и Япония, столкнувшись с подобными гостями, поступили вполне разумно, позволив им лишь въезд в некоторые порты, а не во внутренние районы страны, и то Япония разрешила это только одному из европейских народов – голландцам; но и их, словно пленных, лишали всякой возможности общаться с местными жителями».8

Что нам с эти делать? Да, позиции Канта существенно изменились менее чем за десять лет с тех пор, как он выражал открыто расистские соображения в работах конца 1780-х, а в дальнейшем он действительно развил свои антиколониальные и антирасистские утверждения в «Метафизике нравов», вышедшей в свет в 1797 году.9 Продуктивно ли рассматривать Канта и всю его работу как нечто полярное и совершенно враждебное тому, что Дэнис Феррейра да Сильва называет ‘по-этикой чёрного феминизма’, в частности, в своём интригующем тексте «In the Raw»10? Или же мы можем деколонизировать Канта, раскрывая его собственный трансдуализм, проясняя через усложнение, заставляя его слова служить чернокожей феминистке? Можем ли мы шизоанализировать Канта? «Шизоанализ, вместо того чтобы двигаться в направлении построения редукционистских моделей, которые упрощают комплекс, будет работать в направлении его усложнения, его процессуального обогащения, в направлении согласованности его виртуальных линий бифуркации и дифференциации, короче говоря, в направлении его онтологической неоднородности».11   

Как заявляла в интервью несколько лет назад Лючиана Париси: «[...] предстоит проделать много работы, чтобы иметь возможность сказать: нам нужно возвратиться к просвещенческому проекту разума, чтобы затребовать и возвратить чужеродные версии мысли. Но чтобы затребовать и возвратить их, необходимо принять во внимание исторический момент, в котором, во имя разума, доминирующими предприятиями стали патриархат и колониализм. Наследие разума и история инструментального разума должны быть развенчаны и реконструированы, а не просто усвоены». 12


«И поэтому нужно снова и снова начинать из самой середины явлений»13


«Она может формировать только из видимого, в то время как расформировывает невидимое, и наоборот. Ведь когда она формирует и только формирует (позитивистская аффирмация), она рискует за свой счёт расширить его владения; а когда она расформировывает и только расформировывает (нигилистическая негация), она склонна впадать в привычку отрицания во имя его собственного альтер эго. Пространство творчества — это пространство, оккупация которого привлекает и другие оккупации. Возвращение к запрещенной идентичности и культурному наследию подразумевает также подрыв самих понятий идентичности и этничности. Таким образом, если она отрицает, она делает это и для того, чтобы жизнерадостно опровергнуть отрицание».14

Когда я говорю о деколонизации, я говорю из пограничья, и моё пограничье сильно отличается от «Пограничья» Глории Анзальдуа: я не желаю быть «перекрёстком» (идентичностей) — меня интересует «‘нестерильная’, неидентитарная, недифференцированная глубина».15 Когда Рози Брайдотти размышляет (через слова Элис Уокер о Вирджинии Вулф), «разве эта беспечная отстранённость не является привилегией касты и белого цвета кожи?»16 — всё что я могу сказать это, вообще-то, нет.

Край, откуда я родом, хоть и находится на Европейском континенте, не называется ‘Западом’. Сейчас эта территория, например, является одним из главных поставщиков суррогатных матерей: через одну только официально зарегистрированную клинику рождается 100–150 младенцев в месяц, в основном для клиентов из США и ЕС. Моя ‘белизна’ — это мерцающее качество, она не совпадает с ‘белизной’ рабовладельцев и захватчиков, но при этом я отлично осознаю, чем она нагружена. Мой паспорт вынуждает сотрудников пограничных служб перепроверять мою ручную кладь и нередко подразумевает дополнительную визовую бюрократию: куда бы я ни отправилась, я ‘иные страны’. Но моя инаковость слишком тонка, слишком неразличима, чтобы занять место в бинарных отношениях колонизатора/колонизируемого — она лежит в ‘зловещей долине’, идеальном месте, где можно продемонстрировать, что любая ‘инаковость’ и любая ‘тождественность’ принадлежат этой же зоне.

Край, откуда я родом, никогда не был в строгом смысле слова ‘колонизирован’ Западом (греческие колонии XIII–III вв. до н. э. в Северном Причерноморье не в счёт). Эта территория была частью империй. Но повторяющийся тезис — в определённой степени подпитанный западным дискурсом холодной войны — о том, будто её колонизировала Россия, весьма неточный. Украина не была колонизирована Российской империей — но для того, чтобы Российская империя могла быть в достаточной степени империей, она должна была изобрести и определить Украину как землю, которая была бы ‘такой же, но другой’, как ‘зловещую долину’ (как это ни парадоксально, именно там, где несколько предприимчивых скандинавов основали государство, от которого Российская империя, собственно, и произошла).

Это не значит, что Российская империя не вела колониальной политики (на самом деле, безжалостная русская экспансия на восток началась еще в XVI веке), или что Советский Союз не ‘интегрировал’ кочевые народы Сибири крайне репрессивными методами, заменяя буддийские монастыри и шаманизм на трудовые лагеря и цистерны спирта, которые привозились в селения. Мадина Тлостанова подробно описывает характер российского и советского колониализма на Кавказе и в Средней Азии в его связи с гендерной политикой (а также блестяще и проницательно демонстрирует, как западный феминизм — будучи продуктами западного модернизма — не сумел корректно интерпретировать советский контекст)17. Однако, отмечает Тлостанова, Россия не принадлежала к «уверенным империям с позитивной мужской идентичностью». Россия сама является ярким примером того случая, когда решающее значение имеет «предостережение относительно абсолютного разграничения колонизатора и колонизируемого».18 Русские княжеские роды Юсуповых и Урусовых происходили от Едигея Мангита, темника Золотой Орды и создателя Ногайской Орды, который вторгся в Московское княжество в начале XV века — Юсуповы, в частности, были прямыми потомками Юсуфа, бия Ногайской Орды. К тому же, нельзя упускать из виду тот факт, что Сталин, при котором советский империализм достиг крайности, был Иосебом Бесарионисом дзе Джугашвили и родился в небольшом городке Гори на востоке Грузии.


Колоноскопия каннибала


«Слушать и смотреть, как чужак в собственном краю; путешествовать в своём языке, как иностранец; или поддерживать интенсивную связь со средствами и материальностью медийных языков — это также учиться отпускать (господскую) ‘хватку’, пока ты расформировываешь и формируешь». 19

Деколонизировать себя — не значит возвратиться к чему-то, что якобы существовало до колонизации. Деколонизировать (себя, место) — это значит находиться в неиерархическом отношении со вселенной как единством феноменов — или материи. 20 В конечном итоге это подразумевает необходимость смотреть сквозь дихотомии колонизатора/колонизированного и угнетателя/угнетенного, признавать множественность текущих отношений. Это подразумевает необходимость видеть, что насилие и несправедливость никогда не были прерогативой колонизатора и угнетателя. У ацтеков была легенда о том, что испанская конкиста была проклятием их народа: «ибо так же, как он порабощал другие народы, он будет изгнан и [лишён] господства над другими».21 «[Э]та смерть, приходящая извне, — она уже готовилась и изнутри».22 Такое усложнение не равно стиранию различий между жертвой и преступником — напротив, это то, что в конечном итоге позволяет отличить преступника в каждом конкретном случае, независимо от его идеологии или миссии.

Деколонизация не предполагает возврата к несуществующей «доколониальной» ситуации — она означает пробуждение от страшного сна, пробуждение от смерти, преодоление оцепенелости навязанных структур познания. «Ничего, кроме небольшого количества подлинного отношения с внешним, небольшого количества реальной реальности. И мы требуем права на радикальную легковесность и на радикальную некомпетентность, то есть права войти в кабинет аналитика и сказать, что в нём дурно пахнет. Пахнет большой смертью и маленьким Эго».23 Деколонизация подразумевает принятие «вызова субъективности» — Марк Янг представляет непрерывное становление как путь к преодолению дихотомии Я/Другой (а также ряда происходящих из неё бинарных оппозиций, произведённых рационалистическим «статическим понятием идентичности» Модерного Субъекта) в контексте постколониального состояния.24

Когда Феликс Гваттари описывал в своей работе «Хаосмос» производство субъективности, он обращался к опыту своих пациентов с психотическими расстройствами в Ля Борд, подчеркивая, что их лечение, основанное на коллективной субъективизации, «[является] не просто вопросом ремоделирования субъективности пациента — какой она была до психотического кризиса — но производства sui generis».25 Эти «комплексы субъективизации», включавшие в себя самые разные виды деятельности и обязанностей по Ля Борд, в понимании Гваттари «предлагают людям различные возможности для перекомпоновки своей экзистенциальной корпореальности, возможности выйти из своих повторяющихся тупиков и, в некотором роде, ресингуляризироваться».26 Подобным образом, деколонизация — это производство субъективности, которая выводит нас из повторяющихся тупиков бинарности Модерного Субъекта.

Как пишет Сян Зайронг, «[...] суть деколониального феминизма не в том, чтобы предложить возвратиться к доколониальной, ‘оригинальной’ системе воплощения, и не в том, чтобы представить общее лекарство или очередную универсализированную истину. Он настоятельно призывает нас в первую очередь отучиться от модерных/колониальных категорий, которыми мы, по-видимому, неизбежно оперируем, — научившись учиться у разнообразных историй противостояния (как мест непрерывной репрессии), опирающихся на космологии и гендерные системы, которые не всегда предполагают универсальную валидность ‘бинарной оппозиции’, ‘иерархической категоризации’, ‘сексуальных различий в языке’ или ‘патриархата’».27

Нет никакого ‘до’. Производство субъективности начинается с потерянности. Но потерянность предполагает также потерю своего противника, который дезинтегрируется как противник в силу вашей взаимной транс-интеграции, как то следует из конструктивного аннулирования бинарных оппозиций. Не бывает справедливых войн. Единственный путь выиграть войну — это сложить оружие, остановить сражение (с собой  в том числе).

«Я обращаюсь вовсе не к какому-либо прямому действию против репрезентации, но к микрополитике дезидентификации, свое рода эксперименту, который не имеет веры в репрезентацию как экстериорность, которая может нести истину или счастье».28

Деколонизировать себя значит прекратить чувствовать вину, прекратить культивировать страдания. Постарайтесь хоть раз не думать о дистрибуции объектов и идей, постарайтесь не думать об означающих, постарайтесь не думать о себе как означающем. Подумайте о тех, кто сейчас жив, о тех, кто находится рядом с вами, через стену, на другой стороне улицы, о тех, кто далеко, кто думает о вас — как о ком? Подумайте о себе. Подумайте о том, как избавиться от всего мусора, который вы ежедневно пропускаете через себя и распространяете. Когда вы в последний раз ощущали зависть? Когда вы в последний раз ощущали ревность? Когда вы в последний раз ощущали страх? Когда вы в последний раз врали? Когда вы в последний раз плакали? Когда вы в последний раз умирали? Когда вы в последний раз помогали родным, друзьям, соседям, партнёрам, незнакомцам? Вы себя ненавидите? Вам стыдно? Вы получаете наслаждение от страданий? Боль вас заводит? Вы живы? Как вам в своём теле? 

Глядите!

Империи

Нет.

« — Значит, все-таки это случилось! Кто же я теперь? Я должна вспомнить! Во что бы то ни стало должна!

     Но как она ни старалась, ничего у нее не выходило. Она всячески ломала себе голову, но вспомнить свое имя не могла.

     — Помню только, что там есть Л... - сказала она, наконец. - Ну, конечно, оно начинается с Л...» 29 






[0] Кэрролл, Льюис. Приключения Алисы в стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в зазеркалье // Перевод Н. М. Демуровой. М.: “Наука”, Главная редакция физико-математической литературы, 1991.

[1] Христофор Колумб. См. проницательный комментарий о его имени в: Xiang, Zairong.Queer Ancient Ways. A Decolonial Exploration. Earth, Milky Way: punctum books, 2018, 115.

[2] Делёз, Жиль. Лекции о Лейбнице 1980. 1986/87. // Пер. Б. М. Скуратова. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 25.

[3] Лао Цзы. Дао Дэ Цзин // Перевод с китайского Юй Кана. https://fil.wikireading.ru/67960  

[4] Barad, Karen. “Posthumanist Performativity: Toward an Understanding of How Matter Comes to Matter.” Signs: Journal of Women in Culture and Society, vol. 28, no. 3 (2003): 821.

[5] Делёз, Ж., Гваттари, Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения // Пер. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. C. 419.

[6] Xiang, Zairong. “Transdualism. Toward a Materio-Discursive Embodiment.” TSQ: Transgender Studies Quarterly, Volume 5, No. 3 (2018): 439.

[7]  Minh-ha, Trinh T. “The World As Foreign Land” in When the Moon Waxes Red. Representation, Gender, and Cultural Politics. New York and London: Routledge, 1991, 188.

[8] Кант, Иммануил. К вечному миру [1795] // Кант, Иммануил. Сочинения в шести томах. М., “Мысль”, 1966. (Философ. наследие). Т. 6. 1966. С.257–347. Курсив мой.

[9] Довольно обширный анализ этих преобразований можно найти в: Kleingeld, Pauline. “Kant’s Second Thoughts on Race”, The Philosophical Quarterly Vol. 57, no. 229 (2009). https://blog.ufba.br/kant/files/2009/11/265165411.pdf

[10] Ferreira da Silva, Denise. In the Raw. e-flux journal, No. 93 (2018). https://www.e-flux.com/journal/93/215795/in-the-raw/

[11] Guattari, Félix. Chaosmosis // Translated by Paul Bains and Julian Pefanis. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1995, 61.

[12] Panayotov, Stanimir. To Engineer the Time by Other Means: Interview with Luciana Parisi, Figure/Ground, 2016. http://figureground.org/fg/a-conversation-with-luciana-parisi/

[13] Tsing, Anna Lowenhaupt. Friction: An Ethnography of Global Connection. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2005, 2.

[14] Minh-ha, Trinh T. “The World As Foreign Land” in When the Moon Waxes Red. Representation, Gender, and Cultural Politics. New York and London: Routledge, 1991, 187.

[15] Xiang, Zairong. Queer Ancient Ways. A Decolonial Exploration. Earth, Milky Way: punctum books, 2018, 99.

[16] Braidotti, Rosi. Nomadic Subjects. Embodiment and Sexual Difference in Contemporary Feminist Theory. New York: Columbia University Press, 1994, 21.

[17] Tlostanova, Madina. “Non-European Soviet Ex-Colonies and the Coloniality of Gender, or How to Unlearn Western Feminism in Eurasian Borderlands” in Madina V. Tlostanova and Walter D. Mignolo. Learning to Unlearn. Decolonial Reflections from Eurasia and the Americas. Columbus: Ohio State University Press, 2012, 122–149.

[18] Xiang, Zairong. Queer Ancient Ways. A Decolonial Exploration. Earth, Milky Way: punctum books, 2018, 116.

[19] Minh-ha, Trinh T. “The World As Foreign Land” in When the Moon Waxes Red. Representation, Gender, and Cultural Politics. New York and London: Routledge, 1991, 199.

[20] Карен Барад описывает это таким образом: «С точки зрения агентного реализма, материя не отсылает к фиксированной субстанции; скорее, материя является субстанцией в её интра-активном становлении — не вещью, но действием, сгустком агентности. Феномены — наименьшее материальные единицы (реляционные “атомы”) — становятся материей в этом процессе непрерывной интра-активности. То есть, материя отсылает к материальности/ материализации феноменов, а не к неотъемлемому свойству абстрактных независимо существующих объектов ньютоновской физики (модернистская реализация мечты Демокрита об атомах и пустоте).» Barad, Karen. “Posthumanist Performativity: Toward an Understanding of How Matter Comes to Matter.” Signs: Journal of Women in Culture and Society, vol. 28, no. 3 (2003): 822.

[21] Xiang, Zairong. Queer Ancient Ways. A Decolonial Exploration. Earth, Milky Way: punctum books, 2018, 209.

[22] Делёз, Ж., Гваттари, Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения // Пер. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 308.

[23] Делёз, Ж., Гваттари, Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения // Пер. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 526.

[24] Yang, Marc. “Co-creating with Michel Tournier, Embracing Constant Becoming, and Rehabilitating Subjectivity” in Dalhousie French Studies, Vol. 99 (2012): 71.

[25] Guattari, Félix. Chaosmosis // Translated by Paul Bains and Julian Pefanis. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1995, 6.

[26] Ibid. 7

[27] Xiang, Zairong. Queer Ancient Ways. A Decolonial Exploration. Earth, Milky Way: punctum books, 2018, 144.

[28] Preciado, Paul B. [published as: Preciado, Beatriz.] Testo Junkie. Sex, Drugs, and Biopolitics in the Pharmacopornographic Era. New York: The Feminist Press at the City University of New York, 2013, 398.

[29] Кэрролл, Льюис. Приключения Алисы в стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в зазеркалье // Перевод Н. М. Демуровой. М.: “Наука”, Главная редакция физико-математической литературы, 1991.